↑вверх
Цветаева Марина Ивановна Маяковский Владимир Владимирович Шолохов Михаил Александрович Есенин Сергей Александрович Гоголь Николай Васильевич Пастернак Борис Исаакович Чернышевский Николай Гаврилович Короленко Владимир Галактионович Помяловский Николай Герасимович
Маяковский В. В.

Люблю

Маяковский В. В.

Поэма

1922
    «Люблю» Владимир Маяковский

    Обыкновенно так

    Любовь любому рожденному дадена,—
    но между служб,
    доходов
    и прочего
    со дня на день
    очерствевает сердечная почва.
    На сердце тело надето,
    на тело — рубаха.
    Но и этого мало!
    Один —
    идиот!—
    манжеты наделал
    и груди стал заливать крахмалом.
    Под старость спохватятся.
    Женщина мажется.
    Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
    Но поздно.
    Морщинами множится кожица.
    Любовь поцветет,
    поцветет —
    и скукожится.

    Мальчишкой

    Я в меру любовью был одаренный.
    Но с детства
    людьё
    трудами муштровано.
    А я —
    убег на берег Риона
    и шлялся,
    ни чёрта не делая ровно.
    Сердилась мама:
    «Мальчишка паршивый!»
    Грозился папаша поясом выстегать.
    А я,
    разживясь трехрублевкой фальшивой,
    играл с солдатьём под забором в «три листика».
    Без груза рубах,
    без башмачного груза
    жарился в кутаисском зное.
    Вворачивал солнцу то спину,
    то пузо —
    пока под ложечкой не заноет.
    Дивилось солнце:
    «Чуть виден весь-то!
    А тоже —
    с сердечком.
    Старается малым!
    Откуда
    в этом
    в аршине
    место —
    и мне,
    и реке,
    и стовёрстым скалам?!»

    Юношей

    Юношеству занятий масса.
    Грамматикам учим дурней и дур мы.
    Меня ж
    из 5-го вышибли класса.
    Пошли швырять в московские тюрьмы.
    В вашем
    квартирном
    маленьком мирике
    для спален растут кучерявые лирики.
    Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
    Меня вот
    любить
    учили
    в Бутырках.
    Что мне тоска о Булонском лесе?!
    Что мне вздох от видов на море?!
    Я вот
    в «Бюро похоронных процессий»
    влюбился
    в глазок 103 камеры.
    Глядят ежедневное солнце,
    зазнаются.
    «Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»
    А я
    за стенного
    за желтого зайца
    отдал тогда бы — всё на свете.

    Мой университет

    Французский знаете.
    Делите.
    Множите.
    Склоняете чудно.
    Ну и склоняйте!
    Скажите —
    а с домом спеться
    можете?
    Язык трамвайский вы понимаете?
    Птенец человечий
    чуть только вывелся —
    за книжки рукой,
    за тетрадные дести.
    А я обучался азбуке с вывесок,
    листая страницы железа и жести.
    Землю возьмут,
    обкорнав,
    ободрав ее,—
    учат.
    И вся она — с крохотный глобус.
    А я
    боками учил географию,—
    недаром же
    наземь
    ночёвкой хлопаюсь!
    Мутят Иловайских больные вопросы:
    — Была ль рыжа борода Барбароссы?—
    Пускай!
    Не копаюсь в пропыленном вздоре я —
    любая в Москве мне известна история!
    Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),—
    фамилья ж против,
    скулит родовая.
    Я
    жирных
    с детства привык ненавидеть,
    всегда себя
    за обед продавая.
    Научатся,
    сядут —
    чтоб нравиться даме,
    мыслишки звякают лбёнками медненькими.
    А я
    говорил
    с одними домами.
    Одни водокачки мне собеседниками.
    Окном слуховым внимательно слушая,
    ловили крыши — что брошу в уши я.
    А после
    о ночи
    и друг о друге
    трещали,
    язык ворочая — флюгер.

    Взрослое

    У взрослых дела.
    В рублях карманы.
    Любить?
    Пожалуйста!
    Рубликов за сто.
    А я,
    бездомный,
    ручища
    в рваный
    в карман засунул
    и шлялся, глазастый.
    Ночь.
    Надеваете лучшее платье.
    Душой отдыхаете на женах, на вдовах.
    Меня
    Москва душила в объятьях
    кольцом своих бесконечных Садовых.
    В сердца,
    в часишки
    любовницы тикают.
    В восторге партнеры любовного ложа.
    Столиц сердцебиение дикое
    ловил я,
    Страстною площадью лёжа.
    Враспашку —
    сердце почти что снаружи —
    себя открываю и солнцу и луже.
    Входите страстями!
    Любовями влазьте!
    Отныне я сердцем править не властен.
    У прочих знаю сердца дом я.
    Оно в груди — любому известно!
    На мне ж
    с ума сошла анатомия.
    Сплошное сердце —
    гудит повсеместно.
    О, сколько их,
    одних только вёсен,
    за 20 лет в распалённого ввалено!
    Их груз нерастраченный — просто несносен.
    Несносен не так,
    для стиха,
    а буквально.

    Что вышло

    Больше чем можно,
    больше чем надо —
    будто
    поэтовым бредом во сне навис —
    комок сердечный разросся громадой:
    громада любовь,
    громада ненависть.
    Под ношей
    ноги
    шагали шатко —
    ты знаешь,
    я же
    ладно слажен,—
    и всё же
    тащусь сердечным придатком,
    плеч подгибая косую сажень.
    Взбухаю стихов молоком
    — и не вылиться —
    некуда, кажется — полнится заново.
    Я вытомлен лирикой —
    мира кормилица,
    гипербола
    праобраза Мопассанова.

    Зову

    Поднял силачом,
    понес акробатом.
    Как избирателей сзывают на митинг,
    как сёла
    в пожар
    созывают набатом —
    я звал:
    «А вот оно!
    Вот!
    Возьмите!»
    Когда
    такая махина ахала —
    не глядя,
    пылью,
    грязью,
    сугробом,—
    дамьё
    от меня
    ракетой шарахалось:
    «Нам чтобы поменьше,
    нам вроде танго бы…»
    Нести не могу —
    и несу мою ношу.
    Хочу ее бросить —
    и знаю,
    не брошу!
    Распора не сдержат рёбровы дуги.
    Грудная клетка трещала с натуги.

    Ты

    Пришла —
    деловито,
    за рыком,
    за ростом,
    взглянув,
    разглядела просто мальчика.
    Взяла,
    отобрала сердце
    и просто
    пошла играть —
    как девочка мячиком.
    И каждая —
    чудо будто видится —
    где дама вкопалась,
    а где девица.
    «Такого любить?
    Да этакий ринется!
    Должно, укротительница.
    Должно, из зверинца!»
    А я ликую.
    Нет его —
    ига!
    От радости себя не помня,
    скакал,
    индейцем свадебным прыгал,
    так было весело,
    было легко мне.

    Невозможно

    Один не смогу —
    не снесу рояля
    (тем более —
    несгораемый шкаф).
    А если не шкаф,
    не рояль,
    то я ли
    сердце снес бы, обратно взяв.
    Банкиры знают:
    «Богаты без края мы.
    Карманов не хватит —
    кладем в несгораемый».
    Любовь
    в тебя —
    богатством в железо —
    запрятал,
    хожу
    и радуюсь Крезом.
    И разве,
    если захочется очень,
    улыбку возьму,
    пол-улыбки
    и мельче,
    с другими кутя,
    протрачу в полночи
    рублей пятнадцать лирической мелочи.

    Так и со мной

    Флоты — и то стекаются в гавани.
    Поезд — и то к вокзалу гонит.
    Ну а меня к тебе и подавней —
    я же люблю!—
    тянет и клонит.
    Скупой спускается пушкинский рыцарь
    подвалом своим любоваться и рыться.
    Так я
    к тебе возвращаюсь, любимая.
    Мое это сердце,
    любуюсь моим я.
    Домой возвращаетесь радостно.
    Грязь вы
    с себя соскребаете, бреясь и моясь.
    Так я
    к тебе возвращаюсь,—
    разве,
    к тебе идя,
    не иду домой я?!
    Земных принимает земное лоно.
    К конечной мы возвращаемся цели.
    Так я
    к тебе
    тянусь неуклонно,
    еле расстались,
    развиделись еле.

    Вывод

    Не смоют любовь
    ни ссоры,
    ни вёрсты.
    Продумана,
    выверена,
    проверена.
    Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
    клянусь —
    люблю
    неизменно и верно!

Другие произведения автора:

Во весь голос (Стихотворение, 1929-1930)
Тучкины штучки (Стихотворение, 1917-1918)
Во весь голос (Поэма, 1929-1930)
Облако в штанах (Поэма, 1914-1915)
Про Это (, 1923)
Люблю (Поэма, 1922)
Что такое хорошо и что такое плохо? (Стихотворение, 1925)
Послушайте! (Стихотворение, 1914)


Белый Андрей Чернышевский Николай Гаврилович Крылов Иван Андреевич Ахматова Анна Андреевна Бунин Иван Алексеевич Державин Гавриил Романович Толстой Алексей Константинович Бунин Иван Алексеевич Герцен Александр Иванович