↑вверх
Андреев Леонид Николаевич Помяловский Николай Герасимович Гумилёв Николай Степанович Чехов Антон Павлович Пришвин Михаил Михайлович Грин Александр Степанович Короленко Владимир Галактионович Тютчев Фёдор Иванович Ершов Пётр Павлович

Book24 - Классическая и современная литература

Маяковский В. В.

Люблю

Маяковский В. В.

Поэма

1922
    «Люблю» Владимир Маяковский

    Обыкновенно так

    Любовь любому рожденному дадена,—
    но между служб,
    доходов
    и прочего
    со дня на день
    очерствевает сердечная почва.
    На сердце тело надето,
    на тело — рубаха.
    Но и этого мало!
    Один —
    идиот!—
    манжеты наделал
    и груди стал заливать крахмалом.
    Под старость спохватятся.
    Женщина мажется.
    Мужчина по Мюллеру мельницей машется.
    Но поздно.
    Морщинами множится кожица.
    Любовь поцветет,
    поцветет —
    и скукожится.

    Мальчишкой

    Я в меру любовью был одаренный.
    Но с детства
    людьё
    трудами муштровано.
    А я —
    убег на берег Риона
    и шлялся,
    ни чёрта не делая ровно.
    Сердилась мама:
    «Мальчишка паршивый!»
    Грозился папаша поясом выстегать.
    А я,
    разживясь трехрублевкой фальшивой,
    играл с солдатьём под забором в «три листика».
    Без груза рубах,
    без башмачного груза
    жарился в кутаисском зное.
    Вворачивал солнцу то спину,
    то пузо —
    пока под ложечкой не заноет.
    Дивилось солнце:
    «Чуть виден весь-то!
    А тоже —
    с сердечком.
    Старается малым!
    Откуда
    в этом
    в аршине
    место —
    и мне,
    и реке,
    и стовёрстым скалам?!»

    Юношей

    Юношеству занятий масса.
    Грамматикам учим дурней и дур мы.
    Меня ж
    из 5-го вышибли класса.
    Пошли швырять в московские тюрьмы.
    В вашем
    квартирном
    маленьком мирике
    для спален растут кучерявые лирики.
    Что выищешь в этих болоночьих лириках?!
    Меня вот
    любить
    учили
    в Бутырках.
    Что мне тоска о Булонском лесе?!
    Что мне вздох от видов на море?!
    Я вот
    в «Бюро похоронных процессий»
    влюбился
    в глазок 103 камеры.
    Глядят ежедневное солнце,
    зазнаются.
    «Чего, мол, стоют лучёнышки эти?»
    А я
    за стенного
    за желтого зайца
    отдал тогда бы — всё на свете.

    Мой университет

    Французский знаете.
    Делите.
    Множите.
    Склоняете чудно.
    Ну и склоняйте!
    Скажите —
    а с домом спеться
    можете?
    Язык трамвайский вы понимаете?
    Птенец человечий
    чуть только вывелся —
    за книжки рукой,
    за тетрадные дести.
    А я обучался азбуке с вывесок,
    листая страницы железа и жести.
    Землю возьмут,
    обкорнав,
    ободрав ее,—
    учат.
    И вся она — с крохотный глобус.
    А я
    боками учил географию,—
    недаром же
    наземь
    ночёвкой хлопаюсь!
    Мутят Иловайских больные вопросы:
    — Была ль рыжа борода Барбароссы?—
    Пускай!
    Не копаюсь в пропыленном вздоре я —
    любая в Москве мне известна история!
    Берут Добролюбова (чтоб зло ненавидеть),—
    фамилья ж против,
    скулит родовая.
    Я
    жирных
    с детства привык ненавидеть,
    всегда себя
    за обед продавая.
    Научатся,
    сядут —
    чтоб нравиться даме,
    мыслишки звякают лбёнками медненькими.
    А я
    говорил
    с одними домами.
    Одни водокачки мне собеседниками.
    Окном слуховым внимательно слушая,
    ловили крыши — что брошу в уши я.
    А после
    о ночи
    и друг о друге
    трещали,
    язык ворочая — флюгер.

    Взрослое

    У взрослых дела.
    В рублях карманы.
    Любить?
    Пожалуйста!
    Рубликов за сто.
    А я,
    бездомный,
    ручища
    в рваный
    в карман засунул
    и шлялся, глазастый.
    Ночь.
    Надеваете лучшее платье.
    Душой отдыхаете на женах, на вдовах.
    Меня
    Москва душила в объятьях
    кольцом своих бесконечных Садовых.
    В сердца,
    в часишки
    любовницы тикают.
    В восторге партнеры любовного ложа.
    Столиц сердцебиение дикое
    ловил я,
    Страстною площадью лёжа.
    Враспашку —
    сердце почти что снаружи —
    себя открываю и солнцу и луже.
    Входите страстями!
    Любовями влазьте!
    Отныне я сердцем править не властен.
    У прочих знаю сердца дом я.
    Оно в груди — любому известно!
    На мне ж
    с ума сошла анатомия.
    Сплошное сердце —
    гудит повсеместно.
    О, сколько их,
    одних только вёсен,
    за 20 лет в распалённого ввалено!
    Их груз нерастраченный — просто несносен.
    Несносен не так,
    для стиха,
    а буквально.

    Что вышло

    Больше чем можно,
    больше чем надо —
    будто
    поэтовым бредом во сне навис —
    комок сердечный разросся громадой:
    громада любовь,
    громада ненависть.
    Под ношей
    ноги
    шагали шатко —
    ты знаешь,
    я же
    ладно слажен,—
    и всё же
    тащусь сердечным придатком,
    плеч подгибая косую сажень.
    Взбухаю стихов молоком
    — и не вылиться —
    некуда, кажется — полнится заново.
    Я вытомлен лирикой —
    мира кормилица,
    гипербола
    праобраза Мопассанова.

    Зову

    Поднял силачом,
    понес акробатом.
    Как избирателей сзывают на митинг,
    как сёла
    в пожар
    созывают набатом —
    я звал:
    «А вот оно!
    Вот!
    Возьмите!»
    Когда
    такая махина ахала —
    не глядя,
    пылью,
    грязью,
    сугробом,—
    дамьё
    от меня
    ракетой шарахалось:
    «Нам чтобы поменьше,
    нам вроде танго бы…»
    Нести не могу —
    и несу мою ношу.
    Хочу ее бросить —
    и знаю,
    не брошу!
    Распора не сдержат рёбровы дуги.
    Грудная клетка трещала с натуги.

    Ты

    Пришла —
    деловито,
    за рыком,
    за ростом,
    взглянув,
    разглядела просто мальчика.
    Взяла,
    отобрала сердце
    и просто
    пошла играть —
    как девочка мячиком.
    И каждая —
    чудо будто видится —
    где дама вкопалась,
    а где девица.
    «Такого любить?
    Да этакий ринется!
    Должно, укротительница.
    Должно, из зверинца!»
    А я ликую.
    Нет его —
    ига!
    От радости себя не помня,
    скакал,
    индейцем свадебным прыгал,
    так было весело,
    было легко мне.

    Невозможно

    Один не смогу —
    не снесу рояля
    (тем более —
    несгораемый шкаф).
    А если не шкаф,
    не рояль,
    то я ли
    сердце снес бы, обратно взяв.
    Банкиры знают:
    «Богаты без края мы.
    Карманов не хватит —
    кладем в несгораемый».
    Любовь
    в тебя —
    богатством в железо —
    запрятал,
    хожу
    и радуюсь Крезом.
    И разве,
    если захочется очень,
    улыбку возьму,
    пол-улыбки
    и мельче,
    с другими кутя,
    протрачу в полночи
    рублей пятнадцать лирической мелочи.

    Так и со мной

    Флоты — и то стекаются в гавани.
    Поезд — и то к вокзалу гонит.
    Ну а меня к тебе и подавней —
    я же люблю!—
    тянет и клонит.
    Скупой спускается пушкинский рыцарь
    подвалом своим любоваться и рыться.
    Так я
    к тебе возвращаюсь, любимая.
    Мое это сердце,
    любуюсь моим я.
    Домой возвращаетесь радостно.
    Грязь вы
    с себя соскребаете, бреясь и моясь.
    Так я
    к тебе возвращаюсь,—
    разве,
    к тебе идя,
    не иду домой я?!
    Земных принимает земное лоно.
    К конечной мы возвращаемся цели.
    Так я
    к тебе
    тянусь неуклонно,
    еле расстались,
    развиделись еле.

    Вывод

    Не смоют любовь
    ни ссоры,
    ни вёрсты.
    Продумана,
    выверена,
    проверена.
    Подъемля торжественно стих строкопёрстый,
    клянусь —
    люблю
    неизменно и верно!

Другие произведения автора:

Во весь голос (Стихотворение, 1929-1930)
Тучкины штучки (Стихотворение, 1917-1918)
Во весь голос (Поэма, 1929-1930)
Облако в штанах (Поэма, 1914-1915)
Про Это (, 1923)
Люблю (Поэма, 1922)
Что такое хорошо и что такое плохо? (Стихотворение, 1925)
Послушайте! (Стихотворение, 1914)


Андреев Леонид Николаевич Островский Александр Николаевич Маршак Самуил Яковлевич Лермонтов Михаил Юрьевич Бунин Иван Алексеевич Салтыков-Щедрин Михаил Евграфович Шмелёв Иван Сергеевич Белый Андрей Маршак Самуил Яковлевич